Говорят, что талантливые люди талантливы во всем. Именно такой является наша героиня, Лора Бочарова. Автор романов, стихов, пьес, мюзиклов. Помимо этого Лора сама исполняет свои песни, дает концерты в разных городах России. Нам удалось заглянуть в ее творческую лабораторию.

- К чему вы скорее стремитесь в вашем творчестве: изменить мир вокруг, или выразить свой?

- Как бы странно это ни звучало, оба процесса взаимосвязаны, нельзя думать об изменении мира, ничего ему не предложив. Если же автор выразит свой собственный мир достаточно мощно – это неизбежно повлияет на общую реальность, иначе никто бы не говорил о литературе серьезно, не было бы текстов, сформировавших мировоззрение целых поколений, и не было бы цензуры. Цензура – явный признак того, что люди, контролирующие «мир вокруг», боятся, что частный мир некого автора все им испортит.

Я никогда не претендовала на изменение мира вокруг, потому что человек не может диктовать свои условия богу и объективной реальности. Он может лишь пробудить чью-то совесть либо чувство прекрасного. Напомнить об иных берегах.

Литература – это в первую очередь способность рассказывать истории - прозой, стихами или диалогами пьес. Она может изменить или обогатить только человека, читателя. Например, дать ему надежду, как это делают книги Толкиена. Люди, всерьез полагающие себя носителями миссии по изменению мира, на мой взгляд, не совсем здоровы. Время стирает все, а особенно амбиции. Я уверена, что все великие книги писались в первую очередь для авторского самовыражения.

- Есть ли работы, которые вы не показываете людям, условно написанные «в стол»? Это потому, что они не нравятся вам, или они слишком личные? Почему вообще работа может уйти в стол?

- Это обширный вопрос, и у меня нет на него исчерпывающего ответа. Есть тексты, которые пишутся под действием минутного импульса, и никто ничего не потеряет, если такой текст потеряется в свалке ему подобных. Бывают недописанные тексты, которые бесполезно показывать, поскольку они не завершены. Наверное, у каждого автора порой появляются тексты, в которых он не уверен, но считает, что из гордости их следовало дописать. Это верно и в отношении музыки. С годами я пишу лучше, и не все свои ранние работы я стала бы предавать огласке без редактуры. Это не значит, что я от них открещиваюсь – это значит, что сегодня я избежала бы многих проблем и с подбором верных слов, и с точностью изложения, и со стилистикой. Только к композиции нет у меня вопросов, она всегда была приличной. У меня есть недописанные тексты, незавершенные венки сонетов, и я думаю, что нервничать по этому поводу бессмысленно. Одно могу сказать точно: я никогда не стала бы скрывать текст из-за его излишней откровенности.

- Бывает ли такое, что вам хочется переделать давно законченную работу?

IMG_2317.jpg

- Конечно, потому что в очередной раз раскрылись глаза на то, как надо писать! Я всегда анализирую написанное параллельно процессу письма, и вижу, что именно в тексте сомнительно. Однако не всегда в наборе есть инструментарий для исправления. Это похоже на процесс накачки мышц. Ты не можешь поднять эту штангу. Но вот прошло время – и штанга поддалась. Вместе с ней поддались бег по пересеченной местности и подтягивания, и ты, счастливый, возвращаешься назад и, наконец, правишь все, что резало глаз. Это может касаться не только сюжета, но и ритма текста, выраженных в нем чувств, его темпа, чего угодно. Я не верю в «неактуальность» работы. Когда текст писался – он был актуален, и тень этой актуальности всегда будет скрыта в нем. Конечно, если это не изначальная конъюнктура, с которой в принципе спроса нет.

Другое дело, что некоторые тексты править бесполезно. Если они стали публичными сразу по написании – правка останется незамеченной. В основном это касается обширных текстов мюзиклов, которые писали несколько человек. Тут есть золотое правило: если ты не исправил себя и товарища до первого сценического исполнения – забудь. Пройдет десять лет – но по старым пиратским записям люди все равно будут петь тот бред, который ты поленился выправить, боясь оскорбить чьи-то чувства.

- Есть ли такие люди, чьё творчество (или мысли, идеи, жизнь, не важно), оказывает на вас влияние? Вдохновляет на что-то новое?

На всех нас оказали влияние великие мертвецы. И творчеством, и биографиями. Я хорошо помню тот момент взросления, когда меня поразила субъективность авторской прозы. На дворе стоял крепкий объективный реализм. Критический был интересней социалистического, и оба уступали фантастике. Однако Оскар Уайльд с его парадоксами про искусство и художника, с рассуждением о том, что истинная красота может быть лишь безмозглой, так как интеллект это одно из преувеличений – то есть уродств – был на этом фоне абсолютно залетной птицей. И запретной, как ощущалось. Такими же позже стали Жен Жене с его «Дневником вора» и Юкио Мисима. И таким был Толкиен, которого нельзя заподозрить в маргинальности – однако он писал про эльфов, которых нет, в жанрах с академической репутацией (классический роман; хроника; сборник мифологии). Это люди, которые смогли выйти далеко за рамки социального заказа, которые плыли против течения ради собственной истины. Такие примеры можно найти в любом типе творчества. Так что меня вдохновляет яркое личностное начало, которое не боится противостоять рутине.

Думаю, не стоит делать оговорку о качестве. Если книга плохо написана, язык ее героев безлик, а авторская речь ничем не блещет – вряд ли она сможет вдохновить, невзирая на «интересность» темы. Вот этот «блеск» речи на деле и является показателем авторской свободы. Речь Пелевина блестящая, хотя как автор он обрабатывает только социальный заказ. Однако читая его очередной опус по препарированию реальности, каждый раз ощущаешь этот глоток свободы, который расширяет тебя.

В нашем приведенном к стандарту мире искру божьего гнева можно найти в чужих культурах. В Японии, где все кончается смертью, но это не важно, важно – не сдаться по малодушию, а продолжать кричать свое выстраданное. В Китае, с его темой клеветы и быстрым изготовлением врага народа, которым просто затыкают общественный гнев. Выбор в таких обстоятельствах не только страшен, но и бесполезен: ты либо как все, либо обречен. В Индии, где все истории кончаются хорошо, а если история кончилась плохо – значит, это еще не конец. Потому что там, где кончаются люди, начинается бог. Коротко говоря, меня вдохновляют бунт и новизна. Я романтик.

IMG_2319.jpg

- Бывают ли ситуации, где вы предпочитаете одиночество общению с людьми, если да, то с чем это может быть связано?

- Я почти всегда предпочитаю одиночество как одну из привилегий свободных людей. Писать можно только в одиночестве. Если бы я ограничилась прозой и поэзией, я стала бы затворницей. Но в моей жизни есть музыка и ролевые игры, где без интенсивного общения не достигнешь цели. Общение с людьми – это всегда отдача. Потребляю информацию и произвожу продукт я в тишине.

- Как вы считаете, есть ли что-то, что у вас стоит перенять? Если да, то что?

- Я очень глубоко копаю матчасть. Например, я не стану писать о Древней Индии, если не пойму ее религиозную философию и не прочту пару упанишад. Это значит, что мир, который ты описываешь, должен быть тебе досконально понятен как на уровне вещественных деталей, так и на уровне своих принципов, традиций, верований и фантазий населяющих его людей. Живым персонажа делает его внутренний мир и его частная, особенная речь, отличная от моей и от читательской. Общее найти очень просто – все мы люди. Чтобы суметь показать различия, надо забыть о себе и стать своим героем. Это не самая удобная черта, так как она снижает темп написания текстов, даже самых непритязательных.

Если говорить о поэзии и музыке – то здесь картина другая. Я придерживаюсь классического взгляда на поэзию, и считаю разговорные, рваные строфы с лишними ритмическими единицами и смелым матом - недостатком. Это было отлично, пока оставалось новаторством. С потерей свежести прием стал громоздким, экспрессия формы в нем сильнее содержания. Стихи должны разить, как стрела. Это все, что от них требуется. Хорошая поэзия обладает безупречной формой, которую легко воспринять, и глубоким чувственным содержанием. Не «эротическим», а тем, что порождает или бередит чувства. Поэзия опирается и на мышление и на эмоции, но древние были правы в том, что самое главное в ней – ритм. Однако современный взгляд на поэзию другой. Я хорошо понимаю его, но не могу полностью разделить. Длинные поэтические тексты, изобилующие деталями, сравнениями, ассоциациями, списками кораблей, списками отсылок к другим отсылкам, зарывшиеся сами в себя – это интересный опыт самопрезентации вместе со всей внутренней библиотекой поэта. И тот факт, что я без труда разгадываю ребус чужого гипертекста, не доставляет мне счастья. Я хочу ощутить, как поэт двумя чеканными формулировками пронзает мою душу, и из этой раны хлещет свет. Удача, если ты сам смог сделать нечто подобное. Однако это всего лишь точка зрения.

- Бывают ли случаи, где вы закладывали в произведение мысли, которые были услышаны и поняты зрителем совсем не так?

IMG_2322.jpg

- Мне кажется, это случается со всеми. На уровне казуса или на уровне неверной интерпретации. Я редко говорю с людьми о своих текстах; как правило, это происходит в форме комментариев под опубликованным, «мне приятно было почитать» - «мне приятно было услышать». Когда я пишу прозу – я пытаюсь высказываться до конца, то есть настолько ясно, насколько позволяет тема и избранный стиль. В отношении чувств героев можно напустить тумана, меланхолии и таинственной амбивалентности – в этом случае читатель окажется с множественной интерпретацией прочитанного, и выберет то, что ему по душе. Это нельзя счесть «непониманием». Так что не могу припомнить ни одного вопиющего случая смысловой подмены. Наверное, у меня очень талантливые читатели.

Однако был казус, касающийся поэзии. Как говорилось выше, прозу я пишу субъективно, изнутри темы и времени, словно персонаж собственного текста. В мюзикле «Тампль» я применила этот принцип к поэзии, совместив внутренний мир персонажа с чисто поэтическими приемами – метафорами и аллегориями. В результате случилось непредвиденное: знатоки истории тамплиеров не переварили ни одной метафоры и растерялись, любители лирики не совладали с исторической основой. Мне пришлось написать циркуляр «Перевод с поэтического на русский».

На деле в моих стихах и тестах песен можно найти темные места, которые могут быть вовсе не поняты в силу необходимости напрячься или в силу незнания темы. Это не значит, что будет не понят сам текст – стихи, за которые не стыдно, обычно универсальны и попадают в сердце, минуя мозг. Но порой мозг требует своей пищи, и появляются криптексы и коды. Для людей моего типа это банальность, но для поколения айфонов может быть проблемой. Но, думаю, им это и не интересно.

- Давайте поговорим о вашей музыке. В чём вы лично видите своё отличие от других музыкантов вашего направления?

- Моя музыка кажется мелодичной, но на деле она довольно сложна. Я люблю простоту, но не однообразие. Если песня долбит и долбит одним и тем же пассажем на трех аккордах – я зверею. Это странно, потому что слушать я предпочитаю хард и хэви-металл, а там все устроено так, чтобы било по мозгам. Блюзы, в общем, тоже не отличаются богатой гармонической палитрой, они хороши другим. Но эти образцы перестают иметь значение, когда я пишу музыку. Сразу делается ясно, что любим мы то, что нам недоступно. У меня сложные гармонии, которые надо воспроизводить по табулатурам, так как на слух их трудно подобрать, а подобрав – запомнить. Среди людей моего направления, имеется в виду. Я пишу партии в тональностях с кучей диезов и бемолей, с записью которых не смогла справиться студентка Болонской консерватории. Это несправедливо, потому что на слух кажется, что там нет ничего особенного. Конечно, так стало не вдруг. Усложнение началось с «Финрод-Зонга», там необычный лад. Эльфы были и остаются виновными.

У меня трудные для воспроизведения голосовые партии, которые со стороны всегда звучат дико. Тут проблема не в мелодическом рисунке, а в тесситуре. У меня низкий голос скромного диапазона. Девушки не могут существовать в этом регистре, а мальчики, мне кажется, чувствуют себя неуютно из-за текста.

Текст: Маргарита Зимина